Неточные совпадения
Но ты был несчастлив, и я пожертвовала собою, надеясь, что когда-нибудь ты оценишь мою
жертву, что когда-нибудь ты
поймешь мою глубокую нежность, не зависящую ни от каких условий.
— Дурачок! Чтоб не страдать. То есть — чтоб его, народ, научили жить не страдая. Христос тоже Исаак, бог отец отдал его в
жертву народу.
Понимаешь: тут та же сказка о жертвоприношении Авраамовом.
«Кончу университет и должен буду служить интересам этих быков. Женюсь на дочери одного из них, нарожу гимназистов, гимназисток, а они, через пятнадцать лет, не будут
понимать меня. Потом — растолстею и, может быть, тоже буду высмеивать любознательных людей. Старость. Болезни. И — умру, чувствуя себя Исааком, принесенным в
жертву — какому богу?»
— Струве, в предисловии к записке Витте о земстве, пытается испугать департамент полиции своим предвидением ужасных
жертв. Но мне кажется, что за этим предвидением скрыто предупреждение: глядите в оба, дураки! И хотя он там же советует «смириться пред историей и смирить самодержавца», но ведь это надобно
понимать так: скорее поделитесь с нами властью, и мы вам поможем в драке…
Хотя, к несчастию, не
понимают эти юноши, что
жертва жизнию есть, может быть, самая легчайшая изо всех
жертв во множестве таких случаев и что пожертвовать, например, из своей кипучей юностью жизни пять-шесть лет на трудное, тяжелое учение, на науку, хотя бы для того только, чтобы удесятерить в себе силы для служения той же правде и тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить, — такая
жертва сплошь да рядом для многих из них почти совсем не по силам.
—
Понимаю,
понимаю, c’est noble, c’est charmant, [это благородно, это прекрасно (фр.).] ты идешь защищать завтра брата и приносишь себя в
жертву… c’est chevaleresque. [это по-рыцарски (фр.).]
Он в первый раз
понял тогда всю жестокость и несправедливость частного землевладения и, будучи одним из тех людей, для которых
жертва во имя нравственных требований составляет высшее духовное наслаждение, он решил не пользоваться правом собственности на землю и тогда же отдал доставшуюся ему по наследству от отца землю крестьянам.
«Да, знаю я эту
жертву, — думал он злобно и подозрительно, — в доме, без меня и без Марфеньки, заметнее будут твои скачки с обрыва, дикая коза! Надо сидеть с бабушкой долее, обедать не в своей комнате, а со всеми —
понимаю! Не будет же этого! Не дам тебе торжествовать — довольно! Сброшу с плеч эту глупую страсть, и никогда ты не узнаешь своего торжества!»
И он спас ее от старика, спас от бедности, но не спас от себя. Она полюбила его не страстью, а какою-то ничем не возмутимою, ничего не боящеюся любовью, без слез, без страданий, без
жертв, потому что не
понимала, что такое
жертва, не
понимала, как можно полюбить и опять не полюбить.
Я Сашу потом знал очень хорошо. Где и как умела она развиться, родившись между кучерской и кухней, не выходя из девичьей, я никогда не мог
понять, но развита была она необыкновенно. Это была одна из тех неповинных
жертв, которые гибнут незаметно и чаще, чем мы думаем, в людских, раздавленные крепостным состоянием. Они гибнут не только без всякого вознаграждения, сострадания, без светлого дня, без радостного воспоминания, но не зная, не подозревая сами, что в них гибнет и сколько в них умирает.
Меня, как старшего по знанию догматов церковных, спросили… насказал я собеседникам и невесть чего: и про жертву-то ветхозаконную говорил, и про милости-то Царя Небесного к верным праведным, а сам ровнехонько не
понимал ничего, что им говорю и к чему речь клоню…
Я сидел в первых… и долгое шло рассужденье, в каком разуме надо
понимать словеса Христовы: «Милости хощу, а не
жертвы…» Никто тех словес не мог смыслом обнять; судили, рядили и врозь и вкось.
Но ты
поймешь меня, Климена,
Потупишь томные глаза,
Ты,
жертва скучного Гимена…
Другой удовольствовался бы таким ответом и увидел бы, что ему не о чем больше хлопотать. Он
понял бы все из этой безмолвной, мучительной тоски, написанной и на лице ее, проглядывавшей и в движениях. Но Адуеву было не довольно. Он, как палач, пытал свою
жертву и сам был одушевлен каким-то диким, отчаянным желанием выпить чашу разом и до конца.
— Так это для меня! — сказала Лизавета Александровна, едва приходя в себя, — нет, Петр Иваныч! — живо заговорила она, сильно встревоженная, — ради бога, никакой
жертвы для меня! Я не приму ее — слышишь ли? решительно не приму! Чтоб ты перестал трудиться, отличаться, богатеть — и для меня! Боже сохрани! Я не стою этой
жертвы! Прости меня: я была мелка для тебя, ничтожна, слаба, чтобы
понять и оценить твои высокие цели, благородные труды… Тебе не такую женщину надо было…
— Теперь уж
жертвы не потребую — не беспокойтесь. Я благодаря людям низошел до жалкого понятия и о дружбе, как о любви… Вот я всегда носил с собой эти строки, которые казались мне вернейшим определением этих двух чувств, как я их
понимал и как они должны быть, а теперь вижу, что это ложь, клевета на людей или жалкое незнание их сердца… Люди не способны к таким чувствам. Прочь — это коварные слова!..
— Скажи же мне, чего ты хотел от своего друга?
жертвы, что ли, какой-нибудь: чтоб он на стену полез или кинулся из окошка? Как ты
понимаешь дружбу, что она такое? — спросил Петр Иваныч.
— Ты не можешь
понять, что, глядя, как ты скучаешь, как твое здоровье терпит… от климата, я подорожу своей карьерой, заводом, не увезу тебя вон отсюда? не посвящу остатка жизни тебе?.. Лиза! неужели ты считала меня неспособным к
жертве?.. — прибавил он с упреком.
Взвешивая все эти выгоды и сравнивая их с теми
жертвами, которые государство, взамен их, от него требует, буржуа не может не сознавать, что последние почти ничтожны, и потому редко ропщет по их поводу (между прочим, он
понимает и то, что всегда имеет возможность эти
жертвы разложить на других).
Вихров
понимал, что приезд ее будет тяжел для Груши, а он не хотел уже видеть
жертв около себя — и готов был лучше бог знает от какого блаженства отказаться, чтобы только не мучить тем других.
Мари и Вихров оба вспыхнули, и герой мой в первый еще раз в жизни почувствовал, или даже
понял возможность чувства ревности любимой женщины к мужу. Он поспешил уехать, но в воображении его ему невольно стали представляться сцены, возмущающие его до глубины души и унижающие женщину бог знает до чего, а между тем весьма возможные и почти неотклонимые для бедной
жертвы!
Я
жертву приношу —
понимает ли она это?
Но всероссийские клоповники не думают об этом. У них на первом плане личные счеты и личные отмщения. Посевая смуту, они едва ли даже предусматривают, сколько
жертв она увлечет за собой: у них нет соответствующего органа, чтоб
понять это. Они знают только одно: что лично они непременно вывернутся. Сегодня они злобно сеют смуту, а завтра, ежели смута примет беспокойные для них размеры, они будут, с тою же холодною злобой, кричать: пали!
Змеищев. Ну, конечно, конечно, выгнать его; да напишите это так, чтоб энергии, знаете, побольше, а то у вас все как-то бесцветно выходит — тара да бара, ничего и не
поймешь больше. А вы напишите, что вот, мол, так и так, нарушение святости судебного приговора, невинная
жертва служебной невнимательности, непонимание всей важности долга…
понимаете! А потом и повесьте его!.. Ну, а того-то, что скрыл убийство…
— Если бы вы сами видели, что делалось с ним, когда заговорили о растрате в его конторе и когда я высказала мое мнение, что Дмитрий Павлович
жертва негодяя, скрывшегося за его спиной, причем как бы нечаянно взглянула на него, то вы сами бы
поняли, что, несомненно, взял деньги он.
— Неужели же, — продолжала Настенька, — она была бы счастливее, если б свое сердце, свою нежность, свои горячие чувства, свои, наконец, мечты, все бы задушила в себе и всю бы жизнь свою принесла в
жертву мужу, человеку, который никогда ее не любил, никогда не хотел и не мог ее
понять? Будь она пошлая, обыкновенная женщина, ей бы еще была возможность ужиться в ее положении: здесь есть дамы, которые говорят открыто, что они терпеть не могут своих мужей и живут с ними потому, что у них нет состояния.
— Да, вначале, может быть, поплачет и даже полученные деньги от вас, вероятно, швырнет с пренебрежением; но, подумав, запрет их в шкатулку, и если она точно девушка умная, то, конечно,
поймет, что вы гораздо большую приносите
жертву ей, гораздо больше доказываете любви, отторгаясь от нее, чем если б стали всю жизнь разыгрывать перед ней чувствительного и верного любовника — поверьте, что так!..
Смело уверяя читателя в достоверности этого факта, я в то же время никогда не позволю себе назвать имена совершивших его, потому что, кто знает строгость и щепетильность губернских понятий насчет нравственности, тот
поймет всю громадность уступки, которую сделали в этом случае обе дамы и которая, между прочим, может показать, на какую
жертву после того не решатся женщины нашего времени для служебной пользы мужей.
Люди, любящие так, никогда не верят взаимности (потому что еще достойнее жертвовать собою для того, кто меня не
понимает), всегда бывают болезненны, что тоже увеличивает заслугу
жертв; большей частью постоянны, потому что им тяжело бы было потерять заслугу тех
жертв, которые они сделали любимому предмету; всегда готовы умереть для того, чтоб доказать ему или ей всю свою преданность, но пренебрегают мелкими ежедневными доказательствами любви, в которых не нужно особенных порывов самоотвержения.
— Послушайте, царица Раиса, я пьяница, а кое-что еще в состоянии
понимать, — бормотал Прозоров, моргая глазами. — Везде
жертвы… да! Это то же самое, что побочные продукты в промышленности. Лукреция совершеннолетняя, и сама
понимает, что делает, а я молчу… Не мне и не вам ее учить… Оставимте ее в покое!.. Боже, боже мой!
— Ну, вот видишь, ты молчишь, ты сердишься!.. Зачем все это! Не лучше ли прямо?.. — На ресницах ее задрожали слезы. — Милый ты мой!.. Ты знаешь, что мне лично, пожалуй, и не нужно этого пустого обряда: я и без того люблю тебя — ведь уж я доказала!.. Мне ничего, ничего не нужно, но отец… ведь это ради отца… Я ведь
понимаю, что и ты-то ради него только решился. Милый мой! я тебя еще больше полюбила за эту
жертву.
Он
понял, что он
жертва какой-то хитро сплетенной интриги. Суть ее, впрочем, он не совсем постигал. Он распечатал письмо, надеясь, что в нем он найдет объяснение телеграммы, что оно откроет ему подробности интриги против него, затеянной матерью и дочерью.
— Да, это в Эдемском саду; но зато в Гефсиманском саду случилось другое: там Бог сам себя предал страданьям. Впрочем, вы стоите на той степени развития, на которой говорится «несть Бог», и
жертвы этой
понять лишены. Спросим лучше дам. Кто с майором и кто за меня?
Они полагают, что я не
поняла бы, что такою
жертвой нельзя спасти человека, если он действительно любит и любил, а напротив, можно только погубить его и уронить себя!
Они не
понимали тайны Креста, но в высшей степени были способны на
жертвы и отречение.
Если допустить, что антирелигиозная пропаганда окончательно истребит следы христианства в душах русских людей, если она уничтожит всякое религиозное чувство, то осуществление коммунизма сделается невозможным, ибо никто не пожелает нести
жертвы, никто не будет уже
понимать жизни как служение сверхличной цели, и окончательно победит тип шкурника, думающего только о своих интересах.
— Меня к этому побудило признание самой
жертвы, что она привыкла с самого малолетства к сильному запаху цветов. Кроме того, я сознаюсь, что действовал под влиянием страсти, я был как в тумане и только сегодня ночью окончательно пришел в себя и
понял весь ужас совершенного мною преступления.
«Я, говорю, я, если бы только не видел отца Савелиевой прямоты, потому как знаю, что он прямо алтарю предстоит и
жертва его прямо идет, как
жертва Авелева, то я только Каином быть не хочу, а то бы я его…» Это,
понимаете, на отца Савелия-то!
А теперь — теперь Вершина
понимала, что Мурин будет настаивать на том, чтобы Марта вышла за него, и мешать этому Вершина не хотела: какая-то словно материнская жалость и нежность к этой девушке овладевала ею, и она думала, что принесет себя в
жертву и уступит Марте Мурина.
Ее месть не могла удовлетвориться смертью Оленина и сумасшествием сестры Зинаиды Владимировны, этой второй
жертвы Ирены, отнявшей у Полины жениха — аббат Грубер
понял причину самоубийства Гречихина, — она потребует жизни ненавистной ей Зинаиды Похвисневой.
Ирена Станиславовна хорошо
поняла это, она пробудила в нем страсть, и расчитанной заранее на успех игрой стала мучить свою намеченную ранее
жертву.
— Нечего тут не
понимать и нечего бояться… Сами вы сейчас мне сказали, что высокая цель, которую вы преследуете, не остановит вас ни перед какими
жертвами… Сказали?
Для того ли, чтоб сразу приучить
жертву к дальнейшим ударам, по тому расчету, что после очень трудного удара уже не так мучительны покажутся легкие, или тут просто желание пофорсить перед
жертвой, задать ей страху, огорошить ее с первого раза, чтоб
понимала она, с кем дело имеет, показать себя, одним словом.
Кукушкина. Плачь, плачь, несчастная
жертва, оплакивай свою судьбу! Плачь до могилы! Да ты уж лучше умри, несчастная, чтобы не разрывалось мое сердце. Легче мне будет. (Жадову.) Торжествуйте! Вы свое дело сделали: обманули, прикинулись влюбленным, обольстили словами и потом погубили. Вся ваша цель была в этом, я теперь вас
понимаю. (Уходит. )
— О, — воскликнула она, — я знаю, что это трудно… Я
понимаю, что я поступаю с вами жестоко и что это будет такая
жертва друга, после которой уже к нему более не решаются обращаться… Это все и последнее, что он может сделать… Но на вас и есть последняя моя надежда… Вы способны на такую
жертву… Я слишком хорошо узнала вас… И разве я ошибаюсь? Нет, потому что вы спрашиваете меня, что вы можете сделать…
Именно теперь только она
поняла, что принесла ему в
жертву, и почувствовала угрызения совести.
Они
поняли друг друга,
поняли ту
жертву, которую они приносили разделяющей их пропасти.
Тут только я
понял гнусный обман, которого были
жертвою мы, простодушные провинциальные кадыки, и уже бросился с веником, чтоб наказать наглого интригана, как вдруг передо мной словно из-под земли вырос Менандр.
Не знаю… вы не заслужили
Всех этих
жертв… вы не могли любить,
Понять меня… и даже, может быть,
Я б этого и не желала…
Тянуть жилы была потребность Фомы. Он заигрывал с своей
жертвой, как кошка с мышкой; но Фалалей молчит, хнычет и не
понимает вопроса.